НА ЛОВЦА И ЗВЕРЬ БЕЖИТ
Эта история тоже произошла со мной, но я имел глупость повсеместно ее рассказывать, поэтому и стала она на время чем-то вроде расхожего анекдота.
А первоначально все обстояло так. Много-много лет назад поехал я в Среднюю Азию выступать от Бюро пропаганды Союза писателей СССР. В самом начале своего долгого пути я оказался в Узбекистане, где все было замечательно. Да, собственно, и путевка моя была выписана на Узбекистан. Но как-то раз мне пришлось пересечь границу союзной советской республики, и я оказался в туркменском городе Чарджоу, известном своими дынями. Чтобы отметить путевку, я должен был явиться в обком партии. Прямо с поезда, голодный и грязный, направился я в обком. И пришел туда в неурочное время — начался обеденный перерыв, который имеет в Средней Азии весьма неопределенную продолжительность. Я выяснил, кто из обкомовского начальства ведает культурой, и уселся у дверей его кабинета.
Невероятно хотелось есть и еще больше — принять душ, но я боялся упустить обкомовского чиновника. Так прошло более двух часов. Я совсем отчаялся и решил уж было махнуть рукой, отметиться на следующий день, как вдруг в другом конце коридора послышались шаги. Душа моя воспряла, и я бросился навстречу этим шагам. И действительно, по коридору шел человек в шевиотовом френче, внешне полностью вписывающийся в обкомовскую породу.
— Вы такой-то? — спросил я с надеждой.
— Да, — к моей радости, ответил обкомовский товарищ.
— На ловца и зверь бежит! — воскликнул я с восторгом.
Внезапно лицо чиновника резко омрачилось.
— Документы, — глухо сказал он.
Долго и придирчиво рассматривал он мои бумаги. Наконец вернул их мне и рявкнул с сильным акцентом:
— Ты почему меня зверь назвал?
Я растерялся. Предстояло нешуточное объяснение.
— Я не в том смысле, — залепетал я. — Это просто русская поговорка. Я вас жду, а вы идете навстречу. Я — ловец...
Он не дал мне закончить:
— А я, значит, зверь, да? Я, руководящий работник, — зверь?
Только тут я понял, в какое идиотское положение попал. Я снова что-то твердил про народные поговорки, про русские идиомы, клялся, что не хотел его обижать. Но лицо его становилось все мрачнее и мрачнее.
— Иди за мной, — наконец сказал он мне сквозь зубы.
Мы зашагали по обкомовским коридорам. По табличке над дверью я понял, что он привел меня к первому секретарю.
“Первый секретарь, конечно, тоже туркмен, — сообразил я. — Теперь я окончательно погиб”.
— Подожди здесь, — скомандовал он и скрылся в кабинете.
Я ждал минут десять. Дверь открылась, появился мой провожатый:
— Заходи.
Я вошел в огромный роскошный кабинет. В дальнем его конце сидел полный человек в белом костюме. Мой обкомовец с ходу заговорил по-туркменски, и только русское слово “зверь” было мне понятно. Оно неоднократно мелькало в монологе. Наконец первый секретарь обратил на меня внимание.
— Ты зачем оскорбляешь наших товарищей при исполнении? — спросил он меня на чистом русском языке.
Я снова стал что-то объяснять про поговорки и идиомы. Слушал меня первый секретарь минут пять. Вскоре это ему надоело.
— Поговорка сама собой, а оскорбление “зверь” — отдельно, — наконец сказал он. — Ты у нас выступать не будешь, ты откуда приехал?
— Из Ташкента.
— Вот и езжай обратно, там тебе и место.
— Эх ты! — проговорил мне вдогонку оскорбленный. — Научишься отличать, где зверь, а где ловец, тогда и приезжай.
И я поплелся на вокзал.